Отилия и Габицэ живут в одной комнате в студенческом общежитии. Они учатся в университете в маленьком румынском городке в последние годы коммунистического режима. Отилия снимает номер в дешевой гостинице. Днем они собираются встретиться с неким господином Бебе. Гэбицэ беременна, аборты запрещены. Обеим девушкам предстоит впервые пройти через подобное испытание.

"4 месяца, 3 недели и 2 дня" — часть большого проекта под названием "Сказки золотого века" — субъективной истории коммунизма в Румынии, рассказанной на материале городских легенд. Цель проекта — показать этот период без прямых ссылок на коммунизм, но сквозь призму различных историй, посвященных личному выбору, который люди должны были делать в эти тяжелые времена.

В нашей юности было столько идеологии и вранья, что мы инстинктивно стараемся быть предельно честными и объективными. Даже не для зрителей — для себя: мы росли в придуманном мире и сейчас мучительно пытаемся понять, кто же мы такие на самом деле. Мы и раньше хотели во всем разобраться, но для начала надо было выделиться из толпы. Ведь все тогда ходили в одинаковых рубашках и ботинках, ездили на одинаковых машинах, проводили отпуск на похожих дачах. В этой ситуации даже белая рубашка вместо положенной по школьным правилам голубой считалась признаком свободы.

В своих фильмах мы ничего не скрываем: если надо показать последствия аборта, я их показываю. Я не хотел никого шокировать и сожалею, что на премьере в Каннах кому-то стало дурно. Но, на мой взгляд, быть честным и одновременно думать о комфорте зрителей нельзя.

Мы ни к чему не призываем. Нет ничего хуже героя, который поворачивается к зрителю и прямым текстом высказывает то, что накопилось в душе у режиссера. Сразу после революции предыдущее поколение румынских режиссеров бросилось снимать разоблачительные, злые филиппики. Их никто не смотрел. Зрителям неинтересна политика, зрителям нужны рассказы о них самих. Поэтому мы не снимаем исторические хроники о падении режима Чаушеску, мы снимаем очень личное, интимное кино об обычных людях. Заметьте, не о героях: тема «сильная личность в экстремальных условиях» не для нас. А эпоха в наших фильмах — всего лишь фон. Хотя, не будем кривить душой, этот фон режет глаз.

В начале фильма «4 месяца, 3 недели и 2 дня» есть сцена: в душе студенческого общежития ходит женщина и проверяет, кто что делает. Для развития сюжета этот эпизод никакой роли не играет, но мне хотелось показать, что давление было перманентным и тебя в любой момент могли уличить в какой-то мелочи или прижать к стене и спросить: «Поддерживаешь ли ты официальную идеологию?» В такой ситуации вляпаться в неприятную историю ничего не стоило. Банальная привычка курить гнала тебя на черный рынок, а оттуда было совсем недалеко до тюрьмы.
Кристьян Мунджу

В 1966 году в Румынии был принят закон, запрещающий аборты. Результат стал виден сразу же: к 1970 году родилось четыре огромных поколения, в несколько раз больше, чем поколения, родившиеся до 1966 года. Количество детей в классах выросло с 28 до 36. Количество классов в школах выросло с 2-3 до 9-10. В скором времени женщины начали делать аборты подпольно. К концу коммунистического периода, как утверждают источники, из-за этого умерло в общей сложности более 500 тысяч женщин. В этом контексте аборт потерял всякий моральный подтекст и воспринимался как акт неповиновения и сопротивления режиму. После 1989 года одним из первых мер, предпринятых в свободной стране, была легализация абортов. Ее следствием стал почти миллион абортов в год — намного больше, чем в любом другом европейском государстве. Даже сегодня аборт по-прежнему используется как метод контрацепции — ежегодно регистрируется более 300 тысяч случаев.

Можно сказать, что в европейском кино в очередной раз побеждает неореализм — теперь уже неонеореализм...
Фильм Мунджу мог бы появиться под маркой датской "Догмы" — если бы та еще существовала и продолжала раздавать свои сертификаты. Но еще больше похож на картины братьев-бельгийцев Дарденнов, которые (вот вам тенденция!) не случайно являются главными любимцами Канн последних 10 лет: две победы плюс приз за режиссуру. Разница в том, что фильмы Дарденнов ("Сын", "Дитя"), выглядя как документальное кино, отчасти — как притчи. У фильма Мунджиу иной тип обобщения. Это фильм, к которому лучше всего подходит определение "кино про жизнь".
Юрий Гладильщиков, "Русский Newsweek"

Мунджу не борется с призраками прошлого, он говорит о том, что страдание — это условие жизни, никак не связанное с тем, кому принадлежат средства производства. Разумеется, фильм прекрасно вписывается в традицию европейского гуманизма — собственно, героини оттого и страдают, что ни на секунду не перестают быть нормальными людьми. Вдобавок Мунджу показывает себя блестящим стилистом. Он легко переходит с имитации проблемного кино на фильм-нуар или даже триллер (кульминация, в которой Отилия мечется по неосвещенным окраинам Бухареста с мертвым плодом в сумке, даст сто очков вперед любому фильму Хичкока.
Дарья Серебрянная, "Эксперт"

Режиссер не отворачивается от зародыша, и это, конечно, манифест: правда, правда, ничего, кроме правды. Остальное подчеркнуто целомудренно; революция свершается не на экране, а в сознании героини, вдруг понявшей, что она и ей подобные лишены свободы и что единственной доступной формой свободного волеизъявления в этом мире остается добровольное жертвоприношение.
Антон Долин, "Ведомости. Пятница"

Фильм темный, мрачный, без музыки, но он полон тонких наблюдений и очень напряженный, а Мунджу использует зачастую статичную камеру, чтобы уравновесить банальную жестокость простой добротой.
Рэй Беннетт, The Hollywood Reporter

За банальной, весьма мрачной историей подпольного аборта стоит глубокое исследование характеров, дружбы, ответственности и преданности в условиях несвободы. Выраженный в фильме бескомпромиссный пессимистический взгляд на мир дает зрителям так мало надежды, что даже худшие ожидания, которые угрожают материализоваться за каждым углом, становятся своего рода облегчением по сравнению с несправедливостями и унижениями реальной жизни.
Дэн Фейнару, Screen International

Безусловно, это не копия "Веры Дрейк", хотя есть более чем внешнее сходство в предельной сосредоточенности и Майка Ли, и Мунджу на главной героине. Здесь стиль еще более лаконичен, хотя строгость формы достигнута так естественно, что мы практически не видим, как непросто было ее достичь. Мунджу старается показывать только то, что существенно…
 Джей Вайссберг, Variety

Режиссеру присуще изощренное чувство ритма и пространства, а актеры играют так хорошо, что полностью растворяются в своих персонажах.
Джеймс Рокки, Сinematical. com

Мунджу пренебрегает любой возможностью смягчить социальное напряжение или драматический накал с помощью обращения к юмору. От начала до конца он остается точно настроенным на волну внутренней жизни двух героинь, а напряженность фильма и его драматическая убедительность ярко переданы с помощью их мук и страданий.
Патрик Мак-Гэвин, Emanuellevy.com

Мунджу, столкнувшись в начале своего пути с невнимательным отношением к румынскому кино как таковому, а затем — воспользовавшись интересом к новому поколению, которое сами румыны называют "постдекабристами", должен был найти беспроигрышную тему. Чтобы при низком бюджете постановки в международной аудитории возник немедленный отклик, потребовалась, простите за избитое выражение, шокирующая откровенность.
Юлия Хомякова, "Экран и сцена" 

И что бы сделал перестроечный драматург — разумеется, рассказал бы о том, каково это: мучительно избавляться от плода руками равнодушного мерзавца, да еще в тяжелых социальных условиях. Это — драма. У румына беременная девушка — почти статистка, а фокус — на ее деловитой подруге, перед которой за один вечер вдруг открывается такая бездна, что никакими Чаушеску ее глубину не измерить. Вот это уже трагедия; и вот за это "ветки" и дают.
Станислав Зельвенский, "Афиша"